Сайт, посвященный Андрею Евгеньевичу Снесареву

Сайт, посвященный геополитику-востоковеду генералу Андрею Евгеньевичу Снесареву

 

Новости сайта А.Е. Снесарева

Биография А.Е. Снесарева

Награды А.Е. Снесарева

Труды А.Е. Снесарева

Фотоальбом А.Е. Снесарева

Статьи об А.Е. Снесареве

Документы

Вопросы

Гостевая книга сайта А.Е. Снесарева

Наши контакты

Наш баннер

Наши друзья

Рейтинг@Mail.ru

Виньетка          

          Военные статьи А.Е. Снесарева

Гримасы стратегии

         В течение XIX века и пятнадцать лет XX Наполеон оставался неизменным и неопровержимым авторитетом в области стратегии, особенно в области стратегического замысла. На полях сражения надо настичь армию в подходящий момент на удачном месте и разбить ее, такова была основная формула. Этим кровавым эпизодом, раз он был произведен артистически, часто, в действительности, и кончалась война: владыки, народ, государства признавали себя побежденными, «становились на колени», победитель пожинал плоды побед. Эта идея «нанесения главного удара в решительной точке, в решительный момент», разукрашенная всеми цветами теоретического красноречия (очень уже крупны были результаты) в действительности выливалась в самую прозаическую погоню по полям театра более сильного за более слабым, погоню, ничем не отличающуюся от преследования хищником лани в степях любого из континентов. Наполеон сначала ищет неприятельскую армию, а затем старается ее не упустить; и никогда не поступает он иначе; то же самое вслед за ним проделывают немцы с австрийцами в 1866 г. или они же с французами в 1870 г. Картина простая до оголенности, вносившая опасную упрощенность и в теорию, и в практику военного дела.
         Ослепленная Наполеоном военная мысль не сумела разобраться в этой опасной обольстительной картине… Вообще много было ошибочного не только в этом слепом подражании, но и в теоретическом увлечении изучать и устанавливать принципы военного дела «по Наполеону». Забывали, что военные гении появляются на свет веками и что под луной ничто не изменило смысла старой поговорки quod licet iovi non licet bovi. Не всем по плечу такое тактическое безрассудство, как Ваграм или такая самоуверенная ставка на глупость, как Аустерлиц. И самому то Наполеону сколько надо было еще накопить морального перевеса, проявившегося потом в болезненном угнетении (Бенигсен) его врагов и в безумной самоуверенности его армии и союзников, сколько нужно было систематической удачливости (Маренго, Египет), чтобы, связав их со своим могучим дарованием и подарком революции (воюющие экзальтированные массы) осуществить ту упрощенную стратегию, которая загипнотизировала народы Европы соблазнительной, но лживой картиной генерального боя, решающего судьбы государств. Уже сожженная Москва намекала на какую то условность и односторонность этой теории. Свыше 100 лет после этого Бернгарди скажет об этом более определенно, рассказывая о непрерывном числе выигранных немцами сражений, завершенных в итоге все же крахом могучего государства.
         Ни Мольтке, ни Шлиффен в области стратегического замысла не посягали на Наполеона, оставаясь его внимательными учениками. Они также, как и учитель, стремились к решительному удару. Что он был организован иначе, в этом ничего не было удивительного. И культура и техника эпохи предъявляли свои требования и с ними приходилось считаться. Наполеон устремлял в предположенный район сосредоточения врага свои военные массы теми возможными путями, какими можно было располагать, громоздя на них длинные колонны и недалеко от поля сражения тактически нацеливая их для достижения разгрома. Гарантия успеха пока еще перекладывалась на солдатские ноги. Мольтке поступал также, но, располагая железными дорогами, вел сосредоточение быстрее, зато врага искал несколько осмотрительнее (по крайней мере, в первые дни войны), а дело, в конце концов, сводил к тому же решительному бою, ведя его в духе старых тактических традиций.
         Шлиффен лишь более отточил идею решительности боевого исхода, неустанно твердя о бое на уничтожение … древняя идея съедения врага целиком на поле победы, без сохранения людей даже для рабства.
         Технически он лишь более разбросал колонны, довел до фанатизма идею окружения врага и упорно думал, как и его предшественники, что все дело сводится лишь к решительному бою…умирая, если верить легенде, он твердил «усиливайте правое крыло», – отражая этими словами свое основное стратегическое верование.
         В результате стратегия по замыслу оказывалась примитивно проста и вся сложность сводилась только к комплексу примененных средств и к процессу выполнения. Отсюда и теория стратегии получилась несложной, обманчиво последовательной и укладывалась в рамки узкие и ясные, как и нужно было ждать, она тесно сливалась с тактикой, и в свое время много труда было приложено к тому, чтобы расчленить эти две науки. Расчленение не удавалось, и искомая демаркационная линия до мировой войны оставалась смутной.
         О связи стратегии с политикой говорилось не мало, но всегда туманно, более интересовались решением вопроса о рангах этих дисциплин, чаще уступая однако первородство политике. Но затем, закончив этот кабинетный вопрос и совершенно уже не возвращаясь к нему на страницах дальнейшего изложения, теоретики стратегии посвящали свое исключительное внимание военному театру и в него вгоняли весь сложный комплекс стратегических пониманий и задач. На этом, чисто боевом фоне, были созданы такие общеизвестные этапы, как план войны, стратегическое развертывание, операционная линия, разные типы боев, разные типы театров и т.д. Стратегия была бедна ресурсами; ее орудием оставалась только тактика, венцом последней был генеральный бой… В смысле приложимости эта стратегия оставалась глубоко изолированной от практического дела: Блюхер побеждал, а Гнейзенау доносил в штаб, почему и как это делалось… ни тот, ни другой заменить друг друга не могли…
         Мировая война 1914-1918 гг. положила конец простодушию старой стратегии. Конечно, длиннейший опыт войн давно уже таил в себе много признаков, указывающих на узость усвоенной в XIX веке стратегической мысли. Ганнибал бил римлян во всех случаях, но победил в результате Рим; в средние века, в иные моменты, искусство победы сводили к тому, чтобы не давать боя и нам теперь ясно, что это не так то уже было смешно, как думали раньше; Петр и Фридрих Великие в войне более налегали на выдержку, чем на решение вопроса боем… И вообще, историей обрисовывалось гораздо более сложное содержание стратегии, чем каковое было создано теоретиками XIX века. Считать генеральный бой началом и концом стратегии, – эта идея, конечно, была одной из тех условностей или верований, которыми устлан длинный путь военной истории. Подобной же условностью было, например, сохранение за собой поля сражения как признака одержанной победы – теперь поле бросается сознательно (отход Гиндербурга на зигфридские позиции) в целях последующей победы; или фразы «иду на вы», как обычный способ открытия войны – теперь существуют «превентивные» войны, практикуются нападения невзначай на эскадры, экспромтом нарушается нейтралитет; или, наконец, единоборство Давида с Голиафом, как символ боевого исхода, совершенно непонятный нашему современному мышлению.
         Мировая война комбинировалась на старом стратегическом базисе – быстрое развертывание сил, нанесение решительного удара, за которым ждали конца войны. На этих мыслях все было построено перед войной 1914-1918 гг. с той чистотой отделки, какой могли справедливо похвастаться немецкая и французская армии. Но война с самого же начала не пошла по указанным ей рельсам. Уже на второй месяц войны во всех армиях начал чувствоваться недостаток в снарядах, наступательный размах немцев пресекся на первой Марне, самсоновская «катастрофа» вызвала бурю переживаний и разговора, но скоро как-то была изжита, осенью появилась на сцену «позиционная война»… все эти признаки говорили о чем то новом, что или не было подмечено в прошлом, или прочно было забыто. Полился поток воспоминаний, попыток объяснить, желаний оправдать или обвинить, выдвинут был весь арсенал стратегических «истин», когда-то хороших рецептов для всяких военных успехов или невзгод. Но их бессилие чувствовалось без особого труда: сложную машину новой стратегии нельзя было ни разрубить, ни сколотить простым наполеоно-лееровским топором.
         Но не успела военная мысль, как практиков, так и теоретиков, разобраться в первых сюрпризах, как начали обнаруживаться новые, еще более сильные факты. Англия, как скоро стало ясно, имела в виду не воевать обычным способом, но затянуть войну на даль, а употребляя слова Бернгарди, Фальенгайна, Бауэра и мн. др., собиралась выморить Германию голодом, иссушить ее жизненные ресурсы. Позиционная война, опираясь на безграничные ресурсы техники, обещала вызвать к жизни изнурительные и долгие месяцы или даже годы старых крепостных осад… это также, как и мысль Англии отбрасывало войну из сферы решительного маневра с его быстрым исходом в плоскость какого-то длительного мучительства и притом такого, где старые аристократы войны – мужество, беззаветность, находчивость, даже военный талант, – заменялись какими-то новыми владыками, вроде терпения, международной сноровки, экономического учета и т.п. Бои в разразившемся наро-дом состязании потеряли свой прежний вес, хотя они еще по-старому волновали народные массы, слишком консервативные, чтобы поспевать за новыми изгибами войны. Были и разгромы, были массы пленных, много больше, чем в старые дни, были паники и преследования, но все эти батальные факторы, как то скоро отцветали, армии быстро вырастали, – новые и свежие, успех неожиданно перекладывался на плечи вчера побежденного… Было ясно, что бои становились одним из рядовых факторов войны и не всегда даже крупным, сделались быстро текущим эпизодом, похожим на взрыв ракеты. Разработанная до тонкости система пополнений, нарастание коалиций, обращение к черному, коричневому или желтому контингенту мирового пушечного мяса – делали людской запас в мировой войне неисчерпаемым, а умелая организация, искусная система обучений и ресурсы техники скоро восстановляли духовно упавшие силы…
         Но были и факты более широкого масштаба, раздувавшие и усложнявшие войну до невиданных размеров. Моральные условности, когда-то соблюдаемые, хотя бы напоказ, были этой войной отброшены с полной откровенностью и некоторые строго международного права упали до степени наивного бреда: людей, к войне никакого касательства не имевших, отказывались топить только потому, что боялись раздразнить Америку, а Америка, драпируясь в тогу нейтралитета и блюдя международную нравственность, с 1916 г. преисправно воевала с Германией… снарядами (главный фактор сравнительного успеха на Сомме летом 1916 г. – американские снаряды); Англия готова была уморить стариков и детей Германии с голоду, но глубоко негодовала, когда германские подводные лодки мешали ей подвозить из Америки орудия и снаряды. Полная аморальность войны, конечно, делала ее более сложной.
         Тот чудовищный размах, который мировая война приняла уже с первых дней, принудил отказаться от локализации ее на театрах военных действий; война поползла в тыл, внутрь страны, в города, деревни, фабрики, хижины, бороться стала вся народная масса страны, увлекая в круговорот состязания все средства, все стороны жизни. Это создавало новые данные и условия для стратегического предвидения; ему приходилось начинать сохраненной копейкой или куском хлеба и кончать определенной брошюрой или листком, который так или иначе должен был реагировать на волнующиеся, сомневающиеся, негодующие или еще надеющиеся течения взбудораженной мысли.
         Мир воюющих с одной стороны и удержавшихся от войны с другой – представлял картину столь неодинакового во всех отношениях – политическом, экономическом, в смысле риска и устойчивости – положения, что подобная «неравномерность была нетерпима; она грозила полным нарушением грядущего равновесия. Эти соображения, а также тяжкая потребность вербовать союзников, чтобы тем увеличить людскую массу и средства, вызвали сначала рост борющихся коалиций, а затем втянули в войну – прямо или косвенно – весь мир нашей планеты… судороги войны отзывались во всех ее углах. Это обстоятельство вносило в содержание стратегии столь сложные темы, которых, конечно, не могли предвидеть старые теоретики и которые далеко выбрасывались за пределы чисто военных, т.е. непосредственно связанных с войной интересов и соображений.
         Мог ли современный стратег при таких условиях довольствоваться старым стратегическим рецептом достижения решительного боя? Об этом не могло быть и речи. Для него теперь нужны были какие-то конденсированные мозги, какие-то необъятные знания, какие-то исключительные кругозор и прозорливость. Ему приходилось быть и военным, и политиком, и экономистом, и финансистом, и всесторонним техником и настойчивым агитатором. Профессор Дельбрюк высмеивает Людендорфа за его недостаточную образованность, но забывает, что на том проклятом посту, который занимал последний, не хватило бы ничьей образованности и, вероятно, оказался бы неучем и сам высокообразованный историк… Иго современной стратегии слишком многосторонне и тяжко и будущим ее представителям предстоит исключительная дорога подготовки, труда и развития…
         Уже через несколько месяцев войны становилось – правда, пока еще немногим – ясно, что мировая война идет каким-то новым и бесконечно большим размахом по сравнению с прежними, что старые традиции ведения войны надо бросить, что надо искать новых форм и приемов для достижения конечного успеха. 1915 год был годом всеобщего разочарования и растерянности, он же был годом всеобщего разочарования и растерянности, он же был и годом исканий.
         В этом отношении характерен тот спор, который велся Фалькенгайном (начальник генерального штаба с сентября 1914 г., по август 1916 г., сменивший Мольтке и смененный Гинденбургом) и Гинденбургом с начала макен-зенского прорыва и до его завершения, т.е. с начала мая 1915 г. до начала августа того же года. Для нас интересна только чистая стратегия в этом споре. Любопытно по этому поводу отметить, что в войну 1914-1918 гг. Германию не один раз преследовал какой-то злой рок. Прикованный к постели Мольтке в дни боев на Марне, заблаговременно убежденный в необходимости усилить правый фланг, согласившийся на усиление… но не отдавший о том приказания; Гинденбург, баловень Германии, вечно будирующий, интригующий и – в результате – получающий самые жирные куски ( людьми и артиллерией) на те операции, которые верховное командование (Фалькенгайн) считало второстепенными; потеря 2-3 недель из-за дождей и слякоти при начале верденской операции, одной из крупных ставок немецкого командования, когда каждый потерянный час, открывавший французам карты, – тем самым грозил сорвать сложно задуманную операцию и т.д. – разве все это не роковые случайности?
         Но возвратимся к спору Фалькенгайна с Гиндербургом. Победитель Самсонова настаивал на нанесении решительного удара России, веруя в возможность такового и ожидая от него богатых результатов. Фалькенгайн сомневался в этом, он уже понимал, что время таких достижений миновало; он догадывался, что одним боевым успехом, как бы он ни был крупен, нельзя поставить «на колени» (выражение Гиндербурга) Россию; более того, уже одержав над нею крупнейший успех, Фалькенгайн готов был идти даже на уступки (возвращение Польши), лишь бы оторвать Россию от антанты. Мысли Фалькенгайна еще смутны, но он уже достаточно выясняет себе, что фактические успехи на войне не все, что их ценность с каждым днем идет на понижение и, что конечного результата надо искать в более просторной концепции факторов, куда войдут тактика, союзы, экономика, народные нервы, упорство в намеченных устремлениях; это был уже крупный шаг на пути познаний новой стратегии, но он остался глубоко кабинетным, пока выразителем его был молодой генерал, одинокий по своим думам, мало популярный для народной массы Германии, окруженный густой толпой недоброжелателей и интриганов.
         Как бы то ни было, но 1915 г. поставил на очередь проблему: как же воевать дальше? Старая стратегия была беспомощна, смутные догадки немногих еще не выливались в отчетливое русло. Все военное дело расплылось в какую-то нескладную массу совершенно разнородных элементов, сложных условий, путаных положений, разноценных факторов… Повести маневренную войну удавалось только в исключительно благоприятных условиях, которые были редки; прорывы позиций – наиболее часто пробуемая форма – стоили много жертв и не давали нужных результатов; от некоторых средств, много обещавших, как боевой прием, например, подводная война, приходилось отказаться, по посторонним соображениям… Стратегия, как русский богатырь, стала у перепутья и не знала, по какому пути ей следовать… все были равно опасны и не доводили до цели.
         Крайне характерны те колебания и тот нервоз стратегической мысли, которыми полна жизнь всех высоких штабов за 1915-1918 гг. Типичны раздвоение пониманий и та постоянная разногласица предложений, которые характеризуют союзников, – например, Фалькенгайн и, Конрад фон-Гетцендорф, и Жоффр, французы и англичане… Люди шли вразброд, так как старая руководящая нить была утеряна, а новые пути были не ясны и понимались разно.
         Но едва ли не самым характерным образчиком сложности и причудливости новых стратегических попыток является верденская операция, описание которой будет наиболее подходящим завершением нашего предыдущего изложения. Французская военная мысль давно перестала интересоваться «Верденом», ее увлечение пошло в сторону тех операций, которые представляли собой крупный практический интерес, более ярко в свое время повлияли на поворот и исход кампании. Теперь во Франции более работают над первой Марной и 18-м годом, особенно над его осенними днями. Может быть, теория военного искусства в будущем и пожалеет о подобном направлении. Верденская операция не удалась, это правда, но замысел, с нею связанный, по своей новизне, своеобразности и смелости, заслуживает самого пристального внимания.
         Кто был первичным творцом верденской идеи, сказать трудно. Вероятнее всего он будет забыт или не узнан… кража идей нигде не является столь частой, как на нервной тезе военного дела. Лучше всего идею Вердена излагает Фалькенгайн и, по-видимому, он же наиболее глубоко и ясно себе ее представляет; у других авторов она обрисована как-то смутно, бегло, без интереса и веры.
         Поэтому изложим указанную операцию по Фалькенгайну с нужными пополнениями и поправками других авторов. Верден не возник как-то невзна-чай, подобно героической богине из пены морской. Он был создан в результате обстоятельного и широкого анализа военной обстановки на переломе 1915-1916 гг. и явился, может быть, вынужденным выходом из слишком мудреной стратегической конъюнктуры. Анализ обстановки был представлен Фалькенгайном императору Вильгельму в форме докладной записки в рождественские праздники 1915 г. общий ход мысли, положенный в основу этого интересного исторического документа, был таков:
         К концу 1915 г. Франция и в военном, и в хозяйственном отношении стоит у порога полного истощения; военная мощь России не вполне разрешена, но наступательная сила надломлена надолго.
         Сербская армия не существует. Италия, усомнившись в осуществлении своих «грабительских притязаний», готова каким-либо приличным путем выскочить из тисков авантюры. Но все эти факты не имеют внушительной ценности, ввиду того «чудовищного давления», какое оказывает Англия на союзников. Она – главный стержень вражеского союза. Хотя и удалось сильно потрясти твердыню Англии, лучшим доказательством чего является ее переход к общеобязательной воинской повинности, но этот же переход доказывает, на какие жертвы способна Англия, чтобы достигнуть конечной цели: длительного ослабления наиболее важного из своих соперников. История борьбы Англии с Нидерландами, Испанией, Францией и Наполеоном повторяется. Германия не должна ждать пощады со стороны такого врага. Договор с Англией невозможен, так как она увидит в нем признак слабости и только усугубит свое рвение.
         Англия отдает себе ясный отчет в том, что она не в состоянии победить немцев чисто военными средствами и потому, очевидно, она остановилась на мысли о войне на изнурение. Главная цель Германии должна сводиться к тому, чтобы доказать Англии, что и этим путем она не может сломить немцев. Но как же это сделать? Простая оборона, затянутая на даль, при ограниченности ресурсов у немцев и безграничности их у союзников, может привести к катастрофическому неравенству сил, за которым последуют такие страдания и лишения, которые угрожают распадом союза, и в результате этого распада, как это всегда бывает, социальным и политическим кризисом.
         Вторая возможность сводится к поражению Англии на материке – на островах она неуязвима для немецкого флота. Но атаки у Солоник, у Суэцкого канала или в Ираке не сулят крупных результатов: они разве только пробудят недоверие к Англии у стран Средиземного моря и в мусульманском мире, но не больше; решающего влияния на исход войны они не окажут. Кроме того, подобные операции очень трудны: для Германии они слишком далеки, для ее союзников они не по силам… Если бы и был какой успех, Англия без труда его вытерпит, раз она сумела пережить Антверпен и Галлиполи.
         Поразить Англию на континенте Европы представляется исключительно трудной задачей. Эта задача потребовала бы не менее 30 дивизий, что для немцев почти невозможно. Да и «массовые прорывы» при противнике морально не потрясенном, хорошо вооруженном и мало уступающем числом, ведут лишь к исключительным расходам без особых надежд на успех. У врага слишком много шансов и приемов свести на нет такую попытку.
         Добиваться успеха с более ограниченными силами, отрезая британский фронт, также ненадежно. В этом случае имел бы значение разве только крупный успех, т.е. отброс британцев с континента и оттеснение французов за Сомму. Но едва ли и он побудил бы Англию просить мира, он лишь потребовал бы новой крупной операции, для которой у Германии нет сил.
         Но даже разгром Британии на континенте Европы представляется достижением, только внешне эффектным. По существу война своими – английскими – силами на указанном континенте является для Англии делом второстепенным; ее собственным и главным орудием здесь являются французские, русские и итальянские войска. Настичь Англию на островах или хотя бы подорвать ее жизнь здесь, является делом почти неосуществимым. Единственное для сего орудие – беспощадная подводная война не вызвала единодушия в образе смысле, сулила серьезные осложнения, была дурно соображена в смысле времени и организации. Словом, Англия непосредственно неуловима и неодолима.
         Остается рассмотреть «орудия» Англии – Италию, Россию и Францию. Автор докладной записки не задерживается долго на анализе первых двух стран. Ничтожный военный вес Италии, безбрежная территория России, с ее далекими столицами, той России, над которой нависала сокрушительная революция, приводили Фалькенгайна к выводу, что удары по этим двум странам не дадут желанного результата.
         Оставалась Франция, стоявшая, как сказано выше, у порога полного истощения. Если удастся доказать ее народу, что в военном отношении Франции не на что больше рассчитывать, то порог будет перейден и из «рук Англии выпадет ее лучший меч». Как средство для этого массовый прорыв не годен, наступление с ограниченными силами еще менее сулит успеха. Из этих горьких соображений непосредственно и вытекла интересная идея верденской операции.
         В основе ее лежали прежде всего веские исторические и национальные предпосылки. Правильно учитывалось, что позади французского фронта имелись крупные объекты, для сохранения которых французское высшее командование «будет вынуждено» пожертвовать последним человеком. Если оно станет так действовать, то силы Франции истекут кровью независимо от того, захватят ли немцы угрожаемый пункт или нет; если командование откажется защитить «объект» и он попадет в немецкие руки, то моральный удар для Франции будет чудовещен. Технически немецкие части будут работать в области пространственно-ограниченной операции, не будет нужды слишком обнажать другие фронты, для отвлекающих операций всегда останется достаточный запас резервов, саму операцию можно будет вести скоро или медленно, временно ее прекращать и вновь возобновлять, смотря по обстоятельствам. Указанными объектами являлись Бельфор и Верден. Анализ обстановки – топографические условия, степень близости немецких железнодорожных линий, размеры попутно достигаемых результатов – заставили Верден предпочесть Бельфору.
         Но идея верденской операции, доложенная Вильгему в вышеизложенной форме, останется все еще какой-то туманной, если мы не обратим внимание на последующие ее результаты, на которые сам ее творец смотрел, как на фактическое осуществление намеченного замысла.
         «Более, чем три пятых всех французских вооруженных сил», не без гордости подчеркивает Фалькенгайн: «до августа месяца 1916 г. (т.е. в течение 5 месяцев) перемололись на мельнице Вердена». В другом месте та же мысль иллюстрируется такими примерами: «до 17 марта (за первые три недели) французы вынуждены были ввести, по крайней мере, 27 свежих или заново пополненных дивизий, 21 апреля – 38, 8 мая – 51 и к середине июня более чем 70»…
         Таким образом, одна сторона замысла становится совершенно ясной: притянуть к району Вердена возможно большее количество неприятельских сил. С какой целью?
         Это выясняется подсчетом Фалькенгайна в другом месте, сделанным с тем же оттенком удовлетворения. «Враг понес исключительные потери. За ними тщательно следили и тотчас же сравнивали с нашими… В результате получалось отношение 2,5 к 1, иначе говоря, на двух немцев из строя выводилось пять французов». И затем автор заключает цифры таким, не оставляющим сомнения, выводом: «как ни прискорбны были немецкие жертвы, было однако ясно, что они приносились для доброго дела, имевшего хорошие перспективы. Операции развивались сообразно с теми намерениями, которые были положены в их основу».
         Теперь можно уже с полной надежностью расшифровать замысел «верденской мельницы». Дело сводилось к тому, чтобы, выбрав какой-либо национальный фетиш на французском театре и систематически ему, угрожая, притянуть в его район возможно большие силы французов, а здесь, пользуясь своим тактическим преимуществом, организовать дневник боевых действий в таком духе, чтобы планомерно искрошить живую силу Франции при возможно меньших собственных потерях. В результате Франция должна была обезлюдеть, ее боевые поля поневоле должны были опустеть, неисчислимые материальные средства, лишенные сердца человеческого, теряли всякий разум, и страна поневоле должна была сдать… став ли на колени или превратившись в кладбище, это было уже безразлично. Важно было – лишь то, что лучший меч Англии выпал из ее рук.
         Таково было это детище новой стратегии. Едва ли в истории военного искусства мы найдем подобный образчик решения. В нем нет ни определенных боевых задач, ни отказов от них, нет прямых объектов для достижений, нет специальных стремлений выиграть территорию. Перед нами что-то похожее на мышеловку, куда систематически заманиваются бедные французские мыши, и где над ними производится операция «перемола». От замысла отдает чем-то сложным, вымученным, слишком откровенно жестоким; перед нами не старый величественно заносчивый лик стратегии, а какая-то ее нервная гримаса.
         Верденская операция не вызвала к себе ни сочувствия, ни особенного внимания. Гиндербург, сменив Фалькенгайна, быстро прекратил «верденскую оффензиву», как назвал он ее с некоторым оттенком иронии. Другие просто ее осудили, может быть, потому, что не совсем ее понимали. Критика была разнообразна и придирчива. Пред ней был полный простор. Творец идеи, лишенный своего полководческого престола, искал забвения сначала в Румынской операции, и затем ушел в Малую Азию – подальше от шумливых и суетных полей Европы. Написать о верденской операции он успел немного, лишь попутно, в пределах принятого масштаба, касаясь ее в своем главном труде («Верховное командование»), а затем последовала его смерть, быть может, унесшая с собой в могилу тайну замысла. О критике можно сказать одно: она велась post-faсtum и в плоскости таких мелких придирок, которые не дорастали до вершины крупного, хотя и сорвавшегося замысла.
         Сказать что-либо в пользу Вердена, рекомендовать его, как положительный прием для будущего, является пока делом рискованным. Брусиловский прорыв, переход Румынии на сторону союзников, соммская операция 1916 г., решительный отказ Гиндербурга, - эти факты делают перспективу суждений до крайности туманной и исключают возможность солидного вывода.
         В результате и по ныне верденская операция остается сфинксом, печальным символом того растерянного состояния, в котором оказалась стратегия в мировую войну. Если будущему поколению удастся сбросить покров тайны с верденского сфинкса, то будет уже легче решить и более трудную проблему о существе и содержании новой стратегии.
        

  Виньетка

Наверх  |  На главную  | Военные статьи

Снесарев А.Е.